Реальность, раскрытая в Писании (VIII). Дерево познания

Оксана Тыниченко – Град Ватикан 

Сегодня мы продолжим чтение третьей главы Книги Бытия, следя за тем, как в разговоре со змеем человек постепенно начинает воспринимать свою человеческую меру и предел уже не как данность, а как недостаток, который необходимо устранить.

Чтобы понять разговор Евы со змеем, нужно на мгновение вернуться в сад, каким его показывает Книга Бытия. Перед человеком — не пустое пространство и не одно запретное дерево, а сад, полный деревьев, приятных на вид и хороших для пищи. Среди них рассказ особо выделяет два: дерево жизни и дерево познания добра и зла. Здесь возникает деталь, которую легко не заметить: дерево жизни Господь произрастил посреди рая (ср. Быт 2,9).

Значит, жизнь оказывается в самом центре этого мира. В библейском тексте это «э́ц ха́им» (עֵץ חַיִּים) — дерево жизни, то есть жизни как самого факта существования: прежде чем что-либо понять, человеку дано жить. А дерево познания добра и зла находится рядом, но не в центре, и именно от него вкушать запрещает Бог. В библейском тексте оно называется э́ц ха-да́ат то́в ва-ра́ (עֵץ הַדַּעַת טוֹב וָרָע). Да́ат (דַּעַת) — это «познание», «знание», «понимание», но не просто получение информации: в самом познании есть стремление постичь вещь, вместить её в свой разум, усвоить.

Но о каком «добре» и каком «зле» говорит здесь Писание? «То́в» (טוֹב) — это доброе, хорошее, прекрасное, благоприятное; «ра́» (רָע) — злое, дурное, плохое, безобразное. Перед нами не два узких понятия, а два широких смысловых поля, два противоположных края реальности. Как объясняет Розини, через крайние точки здесь обозначается целое. Поэтому «познание добра и зла» означает не просто разобраться в том, что хорошо, а что плохо, но желание охватить пониманием всё существующее.

Мы действительно хотим понимать: мир, других людей, самих себя. Но желание понимать может перейти в требование, чтобы не осталось ничего непостижимого. Это уже притязание на всеведение.

Но Божий запрет ограничивает не само стремление человека понимать, а притязание вместить в себя всю реальность. Человек может искать и познавать, но не может знать всё. А змей предлагает Еве мир, в котором больше не останется ничего непонятного: человеческая мера вдруг кажется ей не даром, а тем, чего ей недостаёт. Если она хочет стать «как Бог», значит, ей нужно перестать соглашаться с тем, что она — человек.

Именно это снова и снова происходит с человеком. Нам хочется заранее знать, каким окажется другой и что нас ждёт впереди. Но жизнь не даёт таких гарантий: брак нельзя сначала понять до конца, его приходится принимать таким, каков он есть. 

Так бывает и с Церковью, когда мы хотим охватить её целиком: её историю, слабости, решения, ошибки. Но тогда мы перестаём замечать главное: Бог действует и там, где особенно очевидна слабость тех, кто составляет Церковь.

Ещё недавно Ева просто жила в мире, который был ей дан, и не видела в том, что она человек, никакого недостатка. Но теперь центр её внимания незаметно смещается от жизни к желанию понять всё. Её человеческая мера начинает казаться ей неполной, словно сама она ещё не вполне состоялась. Бог знает всё, человеку не дано знать всего — значит, ему чего-то недостаёт.

«Будете как боги», — обещает ей змей, и вместе с этим он меняет её взгляд на саму себя: быть просто человеком оказывается уже недостаточно. Сама мера теперь воспринимается не как то, что определяет человека, а как то, что мешает ему стать тем, кем он будто бы должен быть. Всякое «нет» начинает восприниматься как враг.

Но как человек решается переступить предел, если ему не видно, куда ведёт этот шаг? Бог сразу говорит о последствиях: дерево может быть красивым, плод — желанным, знание — привлекательным, но выбор имеет последствия. Змей делает обратное: показывает привлекательность поступка и скрывает то, к чему он приведёт. Поэтому важнее спросить не только «что мы получим сейчас?», но и «кем и где мы окажемся после этого?».

После того, как разрушаются прежние опоры, Ева остаётся один на один с реальностью. Она уже не дочь, принимающая мир из рук Отца, а словно сирота, которой приходится самой решать, что перед ней. Её решение теперь рождается не из мудрости, которой она доверилась, а из собственного впечатления: она видит, желает и сама решает, что это значит.

Здесь рассказ неожиданно соединяет два действия, которые мы привыкли различать: есть и познавать. Пищу мы принимаем внутрь и усваиваем, но и то, что понимаем, мы тоже стремимся усвоить, сделать частью себя. Ева словно пытается буквально принять в себя то знание, которое ей обещал змей. 

Ева даёт плод Адаму, а он не становится для неё тем помощником, которым должен был быть. Он просто принимает её решение. Поэтому видеть в нём лишь пассивную жертву Евы было бы слишком просто. Еве нужен был не тот, кто просто разделит её взгляд, а тот, кто останется другим и потому сможет увидеть то, чего она сама уже не видит.

Адам должен был привнести в эту ситуацию не ещё одно согласие, а собственную память о Божьем слове: заповедь была дана ему ещё до появления Евы (ср. Быт 2,16–17). Их совместная жизнь предполагала встречу двух голосов, а не простое следование одного за другим.

Падение Адама — это не только нарушение заповеди. Это ещё и отказ от доверия: чужое искажённое представление о Боге становится для него убедительнее самого Бога.