Реальность, раскрытая в Писании (IX). Искаженный образ человека

Оксана Тыниченко – Град Ватикан 

Эту перемену рассказ помещает буквально в одну строку: «И открылись глаза у них обоих, и узнали они, что наги, и сшили смоковные листья, и сделали себе опоясания» (Быт 3,7). Речь не о том, что прежде их глаза были закрытыми: они начинают видеть иначе. И первое, что открывается этому новому взгляду, — собственная нагота.

Открытые глаза здесь не освобождают человека: они вводят его в новое восприятие. Адам и Ева начинают видеть одни вещи и оставаться слепыми к другим. Именно так рассказ Бытия постепенно выходит за пределы одной истории: он говорит и о нашем сегодняшнем взгляде. Начинается всё с разрыва с Богом, и первое, что человек узнаёт о себе, — собственная нагота.

Мы привыкли связывать наготу прежде всего с сексуальностью, хотя здесь она открывает гораздо более широкую реальность. Нагота — это отсутствие защиты, того, кто прикроет, отсутствие связи, когда человек знает, что рядом есть другой. Разрывая доверие с Богом, Адам и Ева теряют Отца, хранителя, точку опоры, источник. Они оказываются одни: если их отвергнут, их некому принять; если упадут, некому поднять. Так выглядит человек, оставшийся без защиты в результате греха.

Адам и Ева берут листья смоковницы; здесь рассказ впервые называет дерево. В Евангелии смоковница учит распознавать происходящее: по её ветвям можно понять, что приближается весна (ср. Лк 21,29–30). Но Адам и Ева используют эту мудрость иначе — для собственной защиты. Покров они не получают, а делают своими руками: сами срывают листья, переплетают и надевают на себя.

Когда нас спрашивают «кто ты?», мы часто начинаем перечислять то, что сделали: работа, образование, способности, успехи, отношения. Собственное «я» начинает казаться чем-то, что нельзя просто показать: его нужно оформить, сделать приемлемым. Мы словно предъявляем свои дела вместо себя: «Вот “мои листья”, вот чем я могу прикрыться». Но собственные руки могут сделать множество вещей; они не могут сделать самого человека.

Смоковные листья работают, пока человеку нужно спрятаться от собственной уязвимости. Но когда приходит Бог, выясняется, что Адам всё ещё наг: «Голос Твой я услышал в раю, и убоялся, потому что я наг, и скрылся» (Быт 3,10). Он прикрыл тело — и всё равно при встрече с Богом ему хочется исчезнуть целиком. 

Глаза уже сделали своё: человек увидел себя и испугался своей наготы. Теперь той же перемене подвергается слух. Адам и Ева слышат шаги Бога, и в них уже чудится угроза. То, что прежде было знаком радостной встречи, теперь слышится как предупреждение. Внутренняя перемена начинает менять даже способ, которым они воспринимают внешний мир. Бог приближается, и человек делает то, чего прежде не мог бы представить: прячется от Него. Связь с Богом разорвана настолько глубоко, что Адам начинает воспринимать Его как того, от кого нужно спасаться.

«И воззвал Господь Бог к Адаму и сказал ему: где ты?» (Быт 3,9): после всего, что произошло, этот вопрос можно было бы принять за последнее предупреждение. Как будто Бог уже знает ответ и теперь остаётся только обнаружить беглеца и вывести его из укрытия. Но есть в нём одна деталь, которую русский перевод почти не позволяет услышать. В языке самого текста это короткое «где ты?» звучит как «айе́кка» (אַיֶּכָּה) — это вопрос того, кто ищет не виновного, а потерявшегося.

Так отец зовёт своего потерявшегося ребёнка; так мать ищет глазами своего малыша. Здесь вопрос о месте становится вопросом о самом человеке. Потерять ребёнка из виду — значит на несколько минут оказаться внутри совершенно другой реальности: всё внимание сжимается до одного вопроса — где он? Что с ним, почему его больше нет рядом? Так звучит Божий вопрос. Бог ищет тех, кого прежде хранил, кому доверил Своё творение и кого создал по Своему образу. Поэтому «где ты?» рождается из разрыва доверия между Отцом и Его детьми, из той самой утраченной отцовской связи. 

Адама отвечает: «Я услышал голос Твой в раю и убоялся, потому что я наг, и скрылся» (Быт 3,10). Получается нечто невероятное: человек боится взгляда Отца. Тот самый ребёнок, который прежде жил под заботливым взглядом, теперь прячется от него, потому что предполагает, что Отец увидит его и отвергнет. Так рождается самое опасное заблуждение: человек начинает думать, что и Бог видит его таким, каким он теперь видит себя, — неправильным, непривлекательным, недостойным любви.

Бог словно останавливает эту новую «мудрость» человека одним вопросом: «Кто сказал тебе, что ты наг?». Этот вопрос можно услышать глубже, чем просто как вопрос о произошедшем: откуда человек знает, что он должен стыдиться себя? Кто научил его считать собственную уязвимость недостатком, себя — ошибкой, а Божий взгляд — взглядом, перед которым нужно оправдываться? В этом и состоит глубина обмана: человек перестаёт доверять Богу и одновременно приписывает Богу собственное недоверие.

Адам отвечает обвинением: виновата женщина, а за ней — Бог: «Ты дал её мне». Ева называет источник произошедшего: «Змей обольстил меня». Здесь и обнаруживается ключевая нить человеческой катастрофы: обман начинается со слуха, с чужого голоса, который учит иначе видеть Бога, себя и реальность. Адам хотел стать как Бог, сделав Его образом силы и победы; в конце он начинает бояться Того, Кому хотел уподобиться. Человек принимает ложный образ Бога, и постепенно этот образ разрушает все отношения: с Творцом, с самим собой и с тем, кто рядом.